БЫХОВСКИЙ БАЗАР
В уборе из цветов и крынок
Открыл ворота старый рынок.
Обожание базара
и базарной суеты.
Осень, полная пожара,
и церковные кресты.
Звон бидонов и посуды,
крики, смех и суета.
Меж торговлею и чудом
вдруг разрушилась черта.
Театральные подмостки,
не сыграть вам ни за что,
как горластые две тетки
предлагают мне пальто!
Это все зовется – рынок,
старый рынок у Днепра.
Отдохнуть от магазинов
прихожу сюда с утра…
***
Трава заполонила двор
я жил когда-то в этом доме.
И вот он мне - немой укор,
и, словно змеи по соломе,
воспоминания ползут
в мою простуженную душу.
Какие призраки взойдут,
коль эту тишину нарушу?
Кто мне ответит? Нет огня
в окне, к земле давно склоненном.
Я убежал бы от себя,
не будь я ночью оглушенный.
И не ступил я на порог
того, что было здесь со мною.
Прости меня, всесильный Бог,
я не гожусь уже в герои.
Станция Реста
***
Я помню хлеб,
что бабушка пекла.
Дышала печка хлебным жаром,
и этот дух над домом старым
вставал
и плыл к околице села…
И детских дум прозрачные ростки
тянулись к запаху, как к небу.
И небо наполнялось хлебом,
и мы росли,
как в поле колоски…
***
Роняет тихо листья осень
на тротуары мокрых дней,
и небо в фартуке проносит
косяк нестройный журавлей
над шпилем старого вокзала,
где детство глиняным свистком
меня в дорогу провожало,
махая
маминым платком…
***
Вот от этого порога
и моя скользит дорога
по ладоням городов
на спине у трех китов.
На спине у трех китов
шар вращается, не блюдце.
Петухи на землю рвутся,
а я к полету не готов.
***
Калитка, клен и старый дом.
Давно не топленые печи.
Икона над хромым столом,
из воска тоненькие свечи
вокруг распятого Христа
с венчальным маминым венком…
Так начинается Реста.
Здесь каждый шорох мне знаком.
ЛЕБЕДА
Ушла деревня,
как вода
из оскверненного колодца.
Живет в деревне лебеда –
теперь привольно ей живется!
Белесый отсвет лебеды
ночами долго будет сниться,
и зарастут мои следы
к той обезводевшей кринице…
Но стынет церковь без креста
над опустевшим Завожаньем.
… Ты говоришь, что простота
не обязательна писанью.
***
Белеют деревянные кресты
на старом кладбище у речки.
Мои односельчане из Ресты
здесь обрывают путь конечный,
и прорастают вновь травой,
и крапивой
целуют руки,
когда я снова, сам не свой,
иду сюда
после разлуки…
ДЕД НИКОДИМ
Отбухали комья земли,
отбряцали звонко монеты,
и серые тучи легли
на синее небо планеты.
Стоит заколоченный дом.
Сквозь сад золотого ранета
глядит на прохожих крестом
последнее дедово лето.
Нет деда, и внук – сирота.
Стою на знакомом перроне
поселка с названьем Реста,
где речки Рудея и Проня.
На старый рестянский погост
ведет грунтовая дорога.
Как труден,
как краток и прост
наш путь – от порога до бога.
Жизнь травы
ЯБЛОКО
Вот яблоко.
Свой труд закончила природа
и, оборвав земную связь,
мячом
швырнула с огорода
его на рыночную грязь.
Еще не продано, не съедено.
торговца отражая глаз,
своею красною отметиной
оно рассматривает нас.
ЦВЕТЫ
Цветы любить умеют.
Умеют жить до крика
и гибнут,
выгнув шеи,
надменно и велико.
Что значат эти знаки?
Репейник корчит рожи,
и жадно смотрят маки
на женщин меднокожих.
Откуда сила взгляда
у красных георгин,
что тянутся из сада
к огню твоих гардин?
Минута с болью века,
и век, как жизнь цветка,
глядят на человека
с немого потолка.
***
Уходит осень безвозвратно,
Уж инея белеют пятна
На листьях парковых аллей.
И крик прощальный журавлей
Бесследно тает в небесах.
Внизу,
в покинутых лесах
Осиротевши, птичьи гнезда,
Как будто гаснущие звезды,
Глядят с тоской на их полет
Никто тоски их не поймет…
Октябрь.
***
…Чур меня, щур меня,
сохрани меня, предок!
хоть разок напоследок
схорони ты меня.
Это все не фигня.
Я по-волчьи сощурюсь,
Словно зверь от огня.
Чур меня, щур меня.
Ощетинился лес
Частоколом из веток,
поминаемый предок
отозвался с небес.
СЕНОКОС
Мои намокшие пролески,
а я другими помню вас.
Ложились блики, словно фрески
на золотой иконостас.
Шмели гудели, словно дьяки,
и вторил им пчелиный хор.
Ветвей загадочные знаки
Вели свой тихий разговор.
Сбегали теплые пролески
тропинкой к старому Днепру,
а на лугу хмельно и звонко
гуляли косы поутру.
***
Рубаха, темная от пота,
и пот, как слезы, на глазах,
и мышцы взбухли от работы,
и звон косы поет в ушах –
Жах – жжах – жах – жжах…
Забытый праздник сенокоса,
жара, июль, жужжат шмели,
и луг поет многоголосо
слова во здравие земли,
что нынче буйно уродила.
И бьют у речки родники,
и жадно пьют
земную силу,
к воде приникнув, мужики.
***
Расквасивши нос о кастет горизонта,
расхлюпавши кровь на востоке зарей,
на небо взбиралось с одышкою солнце,
как в гору взбирается старец хромой.
И день закипел бесконечным базаром,
толкущим на площади кашу людей…
МУРАВЕЙ
Ревели грозные стихии,
гудели войны и века.
Народы гибли и всходили,
а он все полз наверняка.
Мы в суете теряли годы,
решали, что и кто главней.
Мы укрощали власть природы,
но полз все так же муравей.
Ему неведомы границы,
указы грозные властей.
Мелькают лапки, словно спицы,
ползет куда-то муравей.
***
Вошел октябрь властно
В аллей озябших позолоту,
Вода в пруду, как масло,
Чернела, отражая что-то,
И, блик, поставив на ребро,
Гранила грани света,
Лучи, отдав свое тепло,
Уже не воскрешали лета.
***
Ветер. Свист. Клекот.
Заклинаю куст ивовый:
«Заглуши дождинный цокот,
дай ты мне зимы суровой,
дай, хмельному мне простора
целовать любимой губы!
Ты рассерженным заборам
запломбируй снегом зубы,
брось на плечи пелерину
до корней промокшим елям
и красавицу осину
напои холодным элем.
Пусть горят стоваттно звезды
на холстине черной неба!
Нам бездомно, мы не мерзнем –
снега хочется, как хлеба!»
Зря стараюсь.
Куст ивовый
ничего мне не ответил.
Начинаю все по новой…
Клекот.
Свист.
Ветер.
Простреленная фляга
***
Я – солдат, мама.
Разве этого мало?
Я – первый, кто костьми ляжет,
руки по ветру разметав,
когда страна прикажет
обнажить безобразный металл.
Вот бланк стандартной похоронки,
которую подбросят маме,
как мертвого ребенка
проезжие цыгане…
***
Шинель не по росту,
сапог не по росту –
но всех подравняла война.
И стали по росту солдатам погосты,
погостом – родная страна.
Кто шел по проселку –
по росту канава,
бежал по лужайке –
по росту отава.
И слева, и справа,
и рыжим, и черным
по росту достались зеленые дерны…
Вчера перед строем сказал мне завсклад:
- Все будет по росту, товарищ солдат.
СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ
Песня флагом на ветру
встрепенулася над строем.
С этим строем я иду
неопознанным героем.
Скатка, фляжка, котелок.
Лихо сдвинута пилотка.
Хоть и мал у службы срок,
но точна моя наводка.
Я герой ни дать, ни взять,
ерунда, что без медали.
Я умею воевать,
как герои воевали.
Вам – ученья, мне же – бой.
Вам – кино, а мне – работа.
Неслучившийся герой.
Непрославленная рота.
***
На жесткой солдатской подушке
мне снятся веселые сны.
Про то, как гуляю с подружкой
по улицам нашей весны.
Но грохот ночного подъема.
По лестнице топот сапог.
Подобны небесному грому
команды учебных тревог!
А я не расстроен ни грамма –
я знаю, команда «отбой»
придет, как твоя телеграмма,
и снова я буду с тобой.
ПЕРВЫЙ ГАРНИЗОН
Вот снова белесые искры
Над миром зажег чародей.
Мы жили когда-то под Истрой,
в стране золотых снегирей.
Лесные тенистые тропы
сбегали в глубокий овраг,
и сосен смолистые стропы
натянуто пели в горах.
И эта забытая песня
над домиком нашим плыла,
и не было в мире чудесней
ее голубого весла.
Под окнами зрела клубника,
сверкая глазами росы,
и в них отражалась столико
трава в ожиданье косы.
По дому бродяжил котенок,
Лохматый и шкодный, как черт,
зеленые искры потемок
сливая в вечерний аккорд.
И песня с остывшего плаца
летела и гасла вдали.
Далекое, милое братство,
мои лейтенантские дни.
КАПИТАН
Идут усталые комроты.
Затих гремящий полигон.
Лучи вечерней позолоты
ложатся мягко на погон,
и звезды тускло отражают
день уходящий, прожитой,
и в отраженье воскресает,
как на экране, прошлый бой.
Учебный бой твоей пехоты,
когда ты, превращаясь в бег,
в атаку поднимаешь роту
и первым прыгаешь на снег.
На той заснеженной равнине
о чем ты думал, капитан?
О том, что жизнь на половине,
и снова собран чемодан,
и вновь жена сердиться будет.
Вокзалы, крики, поезда.
Твоя судьба из этих буден
сложилась раз и навсегда.
…Идут усталые комроты.
Затих гремящий полигон.
Лучи вечерней позолоты
Ложатся мягко на погон…
***
Не тронь века.
Не воскрешай былое.
Полет ужасен мотылька
над полем боя,
что отгремел вчера,
оставив трупы,
и чьи-то вдовьи вечера,
и чьи-то губы
другим оставил…
МОНОЛОГ СМЕРТИ У ЛАЧИНСКОГО
КОРРИДОРА
М.Маркелову
Учись, солдат,
тебе на пользу
пойдет умение владеть
штыком, прикладом,
падать, ползать,
травы и брюха не жалеть!
Учись, солдат,
твоя наука
хоть немудра,
однако в ней
звон тетивы кривого лука
созвучен залпам батарей!
Учись!
Твоя, солдат, учеба
еще почетна на земле.
Ты от рождения до гроба,
не зная сам,
подвластен мне.
Смотри, как брызнули опилки,
Как плавно стелется дымок.
Окоп – подобие могилки,
Простой и свежий бугорок…
***
Война. Герои. Тема.
Запев, припев и спад.
Кончается поэма,
как белый снегопад.
Снежинки в красном свете
сигнальных фонарей
кружатся по планете
приметой страшных дней…
В ГОСПИТАЛЕ
В. Радчикову.
Красный крест и белый бинт.
Белая палата.
Я пока что не убит,
тем и виноватый.
Жизнь идет сама собой
дождиком по саду.
Осень гонит на убой
листьев кавалькаду.
Красный лист и желтый лист,
им приспело время –
как лихой кавалерист
покидают стремя.
Время,
времячко, постой,
не гони картину!
Я пока еще живой,
хоть наполовину.
Я пока что не убит,
тем и виноватый.
Красный крест и белый бинт.
Белая палата.
***
Был бой,
был просто бой.
Не бой –
всего лишь стычка.
Он вспыхнул,
словно сам собой
и вдруг погас, как спичка.
Росой сверкнула тишина,
земля холодной стала.
В бою том не было меня,
но смерть меня искала.
Чужие раны не болят,
и горе – мимолетно.
Смотрю
на стриженых солдат,
идущих в ночь повзводно.
***
Холодный пот и смрадный дым,
И кровь чужая на лице.
Я глупым был и молодым
Кумира видел в подлеце.
Не ждал команды, рвался в бой,
Писал дурные рапорта
И гордым приезжал домой
Не понимая ни черта.
И жизнь прошла сама собой,
Медалей звон, друзей кресты
И слово страшное «герой» -
Уже синоним пустоты.
Да на войне живет война
И смертью правит смерть.
За смерть дают нам ордена,
А им - за нашу смерть.
Познание свечи
***
Благослови меня, светлый отче,
Припадаю к твоим стопам.
Душа моя снова хочет
На Валаам.
***
О Божий страх
Расплата за грехи.
Иеромонах
Мои прочел стихи.
Седая борода
Лампадочка в углу.
Зачем принес сюда
Свою глухую мглу?
Раскаянья слеза –
Прозрение души
И светлые глаза:
«Стихи?
Стихи – пиши».
***
От войны и до войны
Скачут белые скакуны.
В седлах мертвые седоки -
Про то говорят старики.
Скачет белая конница
За селом по околице
Бабуля на образ молится
- Чур меня, белая конница…
- Какая ж белая, бабушка?
Уж разбили когда беляков?
- Белая…
Спи, лапушка…
…А утром в правду –
следы от подков…
***
Грехи мои следом тянутся,
словно следы от сапог.
Как рано выходим мы в пьяницы,
оставив отцовский порог.
Идем без охранной грамоты,
ни Бога в душе, ни креста,
угрюмые черные мамонты,
и песня с чужого листа.
***
Не знай того, что знают все
Их знания всего лишь кокон.
Беззвучный смех погасших окон,
Зачем-то тянется к луне.
Иди к себе, в себя извне
И будь собой, себя не зная,
В том арифметика простая
И крест начертан на стене.
***
В грехах кого-то обвиняем,
но в поисках чужой вины
своей вины не замечаем,
не видим прогнутой спины.
Себя всегда считая правым,
творим неправые дела,
одев красивые оправы
на их кривые зеркала.
***
Столбы, пустынная дорога
и колесо в своем вращенье,
как будто брошенное Богом,
бежит за собственною тенью.
Не понимаю этих знаков
и их страшусь,
воображенье
напоминает мне, однако,
что круг и разума круженье,
в одну сливаясь бесконечность,
нас обращает в эхо, в тени
и мы,
губами, тронув вечность,
уже становимся не теми.
Кресты, пустынная дорога
и колеса скрипучего вращенье
нас приближает молча к Богу,
и я бегу за собственною тенью.
Лонгитюды
***
Какой-то тяжестью на грудь
легло предчувствие дождя.
И к небесам заказан путь
И нету вести от тебя.
Зывыть пытаюсь в тишине.
Глотаю горечь сигарет.
Портрет на треснутой стене,
Чужой,
не твой портрет…
***
Прости, но что там до меня,
какие к черту интересы,
огонь погаснет от огня
в душе слова, как будто бесы,
опять заплачут, заскулят
и будут жадно ждать ответа.
Не набирай мой больше взгляд
- надежде лета.
***
Серебром высокой пробы
занося случайный след,
наметает ночь сугробы
на асфальтовый паркет.
Дым от горькой сигареты,
словно шарф вокруг души.
Не могу писать про это –
не пиши.
Но бормочутся словечки,
их не сплюнуть мне никак.
Я рисую человечка
На двух тоненьких ногах…
Что случилось с нашим домом?
Почему сынишки плачут?
Почему втроем бездомны,
почему мы слезы прячем?
И целуемся украдкой,
выбегая в коридор…
Кто придумал эти прятки?
Нет ответа.
Приговор
ночь заносит неуклонно
в книгу хлынувших снегов.
И живет во мне бессонно
слабый звук
твоих
шагов…
***
Племенная корова поэзии
густое дает молоко.
Колокольчик погромче повесили,
чтоб не зашла далеко.
Ах, кормилица наша, буренушка,
раскормили тебя клеверком!
И меня подпустили, гаденыша,
Попитаться твоим молоком.
***
Не повторяйтесь даже взглядом
И не кажитесь молодым.
Роса холодная над садом
Застыла, как алмазный дым.
***
Так грустно. Холод ночи.
Луны безумное бельмо
И что-то белое хохочет
В мое оконное стекло.
Кому пишу я оправданье
Своей измотанной души?
Сын, возвращаясь со свиданья,
Незлобно скажет: «Не блажи
Ни в чем ты, батя, не виновен -
Такие были времена».
Окно. Сквозь частокол из бревен
С оскалом щерится луна
И что-то белое хохочет…
В стекле седая голова
Мне рассказать о чем-то хочет,
Но не слышны ее слова.
***
Уже улыбки гаснет пламя,
уже пора, уже пора,
уже над черными домами
кусок повешен серебра.
Пора. И брошена дорога
под тяжкий звон колоколов.
Прощай.
И оставайся с Богом,
посланница иных миров.
И я забыл тебя. Чужая
в чужом осталась ты краю.
И я живу не вспоминая
о той, которую люблю.
***
Там в бездне мутного стакана
Потусторонний блеск вина,
В нем жизнь твоя, твое начало
Всплывает медленно со дна.
Чужую жизнь вовек не выпить,
Свою – всего один глоток.
И кто-то будет пальцем тыкать
И называть тебя “браток”.
ИЗ ОКНА
К руке рука,
к плечу плечо.
В объятьях медного оркестра
Куда-то улица течет,
сорвав с насиженного места
одетых празднично людей
с гирляндой флагов и детей.
Брызги зеркала
***
Я заблудился в трех словах.
Я заблудился и забыл
их смысл…
Он важным был,
как позже оказалось.
И это все касалось
меня
и линий стройных бытия,
что дождь чертил
по клеткам поля.
Я все забыл
и нечего не понял.
Увы, не всем дано,
Нырнув, увидеть дно.
***
Что есть дома
Для знакомых?
Два летающих батона,
чашка кофе, бишбармак
и безбожный кавардак.
Кроме этого, в засоле
есть печальное застолье,
где всего за три хруста
сторговались на Христа.
Есть портрет –
лампада века,
борода без человека,
человек без бороды,
индикатором беды
не погашены глаза.
Есть у женщины слеза,
у сынишки есть слезинки,
для кого-то есть ботинки,
что-то есть и для меня
в сусле гаснущего дня.
ТАД– ЭКАМ
Приходит Нечто Одно.
Обретая конкретные черты,
привычного для мира бытия,
приходит, как приходишь ты,
красивая, пока еще ничья.
Оно – одно.
Там опрокинутая галка,
там вниз упавшая звезда,
там в телефонной перепалке
набухли криком провода.
Все это, от меня, до муравья –
глоток прохладного пространства,
а в белом облаке – друзья,
как некий символ постоянства.
Тад-экам – нечто Одно,
что было в начале,
может быть, дно,
а может отчаяние.
Отчаяние крика –
осознавшее Бога,
оно не открыто, оно лишь дорога,
а я муравей, до великого малый.
Тад-экам –
Конец и Начало.
***
Смотрите мир, какой раскрытый
спит в моей ладони.
Так дети спят, раскинув
ноги,
мы их не догоним.
Хоть в вечном состязанье
ракет, машин, идей
наш бег нам в наказанье
за непонимание детей,
за непонимание поэтов,
что тоже спят, как дети,
веря, что планета –
запутавшийся в сети
футбольной мяч вселенной.
Наш бег нас губит.
Мы, этого не понимая,
бежим в упряжке потной
по стоптанной планете
и, если что-то давим, -
топот
не дает заметить.
Топот ли аплодисментов,
топот ли рот на марше,
топот речей президентов,
которым рукою машем,
и жаждет хотя бы пуговицу,
хотя бы пылинку с его одежд,
чтобы быть знаменитостью улицы,
улицы таких же невежд.
В чем сущность бега
Заплывшей кровью индустрии?
Почему мы бежим,
как оголтелые, отдать свое тело
на всемирное дело новой бойни?
Почему только дети
могут бежать просто так
бежать ни за что,
но колеса наших фраз
давят их и их цветы.
Бег создал наших отцов,
которые уже не молились
и не учили этому нас.
Наш бег создает нам подобных,
но самое ужасное,
что, сорвавшись в пропасть,
мы продолжаем дергать ногами,
имитируя шаги бега.
А по дороге идут гуси,
Гордые, как динозавры.
И почему-то грустно,
что нас не будет завтра.
***
Плыви,
плыви,
плыви туда,
где тонет в море горизонт,
где в небо хлынула вода.
Но солнца огненный бизон
нас приколол к шезлонгу,
как будто навсегда.
***
- Снимите музыку с плеча!
- Увы, я вас не понимаю…
Но все ж, покорно, не спеша
с плеча я музыку снимаю,
кладу на гладкий стол,
она,
паденья звук воспринимая,
с надеждой шепчет имена,
что я давно не вспоминаю.
Зачем мне музыка,
зачем
мне эта тайна отраженья
чужих имен и чьих-то тел,
зачем все это наважденье…?
***
Печален этой осени распад,
как счетчик Гейгера стучат каштаны.
Я рад, а может, кстати, и не рад
услышать снова эти барабаны.
Я облучен тобою листопад
сквозь муть туманную рентгенов
во мне просвечивает град
украденных у деда генов.
***
Мы пили пиво на вокзале,
и в наши кружки падали миры
мириадами снежинок.
Падали и погибали,
едва коснувшись
уже не пенящейся грани.
Кустом герани
цвели креветки.
Сочилось время
в электрорасписаньях,
нам не предвещая опозданий.
Мы пили пиво.
Мимо нас
шумела пестрая река
и плыли скучные минуты,
вокзалом обращенные
в века.
***
Кто ногу зашиб –
Больное место,
Кто руку сломал –
Больное место,
От кого-то ушла невеста –
Больное место,
Не трогайте душу мою –
Больное место.
Я в сосновом прописан раю –
Вот такое место.
Домик ветрами стуженный –
Больное место.
Доживу ли до ужина –
Мне не известно,
А впрочем,
известно –
Все скучно и пресно.
Все встало на место.
И… Не интересно…
***
Зима и снег.
И на снегу вороны
как обрамление короны
монарха черного - зимы,
в которую попали мы
негаданно.
И вдруг
замкнулся белый круг.
Испуг на ветки накололся,
и брызнул клюквой крик,
и заметалось эхо
по глянцу призрачного смеха,
скрипящего, как боль.
Из глаз живая соль,
в кристаллы обращаясь на лету,
упала на черту.
Ее паденья звук
родил движения испуг,
швырнувши в ноги бег.
И, полупризрак, получеловек,
я смыт слепящей содой,
и чувство дьявольской свободы
я ощутил в моей беде.
Полет мой в белой темноте,
увы, закончился вопросом:
- У вас не будет папиросы?
и я споткнулся.
Впереди
огни знакомого поселка,
передо мной лесник с двустволкой,
зима,
заснеженная елка
и кашлем сгорбленный старик.
Поэмы
***
Дворы проходные,
сквозняк тишины
И мы молодые
в объятьях луны.
В ПОДЪЕЗДЕ
Войдем
и все забудем…
Окончится зима.
Как хорошо, что люди
придумали дома!
***
Увидев солнце – не ослепни.
Узнав людей – не предавай.
Земля покоится на пепле
Того, что называлось – рай.
***
Сколько было вас, ученых
обратившихся в гранит.
Лишь один поэт Крученых
нашим временем забыт.
***
Плескался крик –
кричала осень.
Объявлен был отстрел зверья.
И два ствола, как цифра восемь,
В упор
смотрели на меня.
***
Опустошенные словами
Мы упадем на край судьбы
И жизнь, как боль пройдет над нами
Едва коснувшись головы.
***
Я в этом мире неприкаян
Во мне живет чужое зло
И по ночам рыдает Каин,
О том, что брату повезло.
Резолюция совести
***
Сегодня нам идти на сцену
и представлять государство,
в котором уже нет нищих
и говорят, что нет богатых,
где по-прежнему не читают Ницше
и все так же протекают хаты.
***
…но это не лицо – фасад,
годами пригнанная маска.
То нами выкормленный гад –
потомок бывшего подпаска.
Вот он, узнавший слово «власть»
и ставший наркоманом власти.
Вот он, дающий право красть
и быть в особой касте.
ЛЕЙТЕНАНТАМ 43-го ГОДА
Серебром погоны
Засыпает снег.
Товарные вагоны,
Музыка и смех.
Крутит сорок третий
Переломный год.
Кто-то его встретит,
Кто - не доживет.
А пока в теплушке
У буржуйки рай,
В новенькие кружки
Разливают чай.
Обжигая глотки,
Матерясь в кулак,
По-солдатски шутки
Отпускают в такт
Воющим колесам,
Стонущим боям,
Будущим заносам,
Будущим смертям.
Уезжают парни,
Обогнав мечту,
После школьной парты
Сразу на войну…
Едут – в юбилеи,
В книги и в кино,
В тихие аллеи…
И в мое окно.
***
Виктору Радюшину
Научи меня русской словесности,
уважаемый мной Розенталь!
Из Тамбова, из сельской я местности,
где такая небесная даль,
где весной половодья раскинутся,
где паруют под солнцем поля,
где за пряслами кривенькой улицы
по-российски шумят зеленя.
Третий год твою книгу ученую
я таскаю,
но с ней не в ладу
те слова, что веселыми пчелами
в нашем поле живут и саду.
Уж прости мою душеньку грешную,
видно, корм задался не в коня,
видно, бабушка песнею вечною
не по-русски учила меня.
