СИРОТСТВО
Мы городу пели хвалу,
и он воздавал по заслугам
своим новоявленным слугам
и нес по проселкам молву,
что есть-де на свете прогресс,
а в нем чудеса, словно в сказке.
И меркли старинные краски
на ликах икон и небес.
И некому вспомнить тот год,
когда по проселкам
средь буден
как в праздник одетые люди
открыли великий исход!
Их путь из родной стороны
в чужие лежал палестины,
за ними вставали плотины
на реках, как вещие сны.
Немало воды с той поры
по рекам большим убежало,
к концу приближалось начало.
По селам зияли дворы
пустыми глазницами рам,
и в них пооглохнув от вьюги,
свой крест старики и старухи
несли,
как строку телеграмм
о собственной смерти
сынкам
и самым любимым дочуркам,
которым хранили в печурках
их куклы
и девичий хлам…
***
Я все пытаюсь разобрать
неровный почерк листопада.
О как мне надо прочитать
две строчки гаснущего сада!
Я вижу в этих строчках суть,
в них тяжесть вызревшего плода,
блестящего, как будто ртуть,
на ветках буйного восхода.
В полнеба русская заря,
на треть земли легла Россия,
но обесхлебели поля,
как под копытами Батыя.
И серп худые колоски -
как дань когда-то хану -
от браги пьяный и тоски,
нес призрачному плану.
Народ спивался – план жирел,
ворочал реки, строил дачи,
с улыбкой на людской удел
смотрел портретами незрячих,
и, восхищаясь сам собой,
был для народа неподсуден.
Судьба России – вечный бой
на поле буден.
Как не гремела б шестерня
речей над нашим бедным домом,
но пробуждается земля,
и небо вторит полю громом,
и подымаются хлеба,
и я читаю строчки сада.
Моя земля, моя судьба
и жизнь моя
как поиск лада…
СЕЛО ЗАВОЖАНЬЕ
Зима сорок второго года.
Чернеют редкие дома,
и одичало с небосвода
глядит голодная луна.
Там мама худенькой девчонкой,
забыв про игры и букварь,
вращает жернов
и в воронку
ссыпает детства календарь.
- Я сын!
Прошу, меня пустите! –
кричу я страшным тем годам. –
Я не нарушу ход событий,
лишь хлеб
для мамы передам!..
